Alegria

Лица друзей двадцать лет назад. Как это возможно?

Ты видишь их угловатые плечи, их роли.

Ты видишь себя, молодую, и сведший вас год.

Год горя, но этого ты еще не понимала.

Ты слышишь свой смех, музыку, сыгранную для тебя.

Не может быть, чтобы прошло двадцать лет.

Кое-кто из них старше тебя на столько же.

Не может быть, чтобы это он подал тебе знак.

Летучая птица слепнет в лучах и падает.

Ударившаяся о воздух, лежит без движения.

Руки раскинуты, пустые глаза смотрят в небо.

Птицам не должно лежать, шталмейстер срывается с места.

Что наша боль по сравнению с небом? И птицы взлетают.

Летят вместе с музыкой, выше, отчаянней смерти.

Твоя молодая душа парит вместе с ними.

Твоих друзей играют те, кто на двадцать лет их моложе.

А кто и на сорок.

Неважно, что больше ты здесь их не встретишь.

Афонские списки в Киеве

Что за неожиданность подстерегла меня сегодня.
На Ярославовом валу, 1, прямо возле Золотых Ворот обнаружилась маленькая двухкомнатная галерея со списками, на минуточку, чудотворных афонских икон. Притом списки творились афонской братией по всем правилам. Это, вообще говоря, само по себе чудо. Оригиналы не покидают пределов Афона, а очередь на выполненные в византийской манере с полной детализацией копии расписана на годы вперед.

Двадцать сантиметров

Сидела я как-то в пристойно набравшейся пристойной компании. Разговор достиг той степени эмпатии, когда подогретые вином собеседники слышат исключительно себя, но это ничему не мешает, ибо каждый уже оказался в самом понимающем из всех возможных обществ.
И тут зазвонил телефон. По важному вопросу. Вопрос требовал срочного решения, но выпал из моей компетенции. Пришлось воспользоваться помощью зала.
- А двадцать сантиметров - это сколько?

На золотом крыльце сидели...

Сегодня у нас отдых. Собственно, у нас каждый день запланирован отдых - и разве наша вина, что в процессе все складывается иначе? Но сегодня мы настроены серьезно и торжественно: мы идем во дворец.
Вообще, с дворцом этим что-то не так. На все наши вопросы, где он, непали начинали мычать нечто неопределенное и заверять нас в своем пристрастии к народной власти. Глаза при этом уходили куда-то в сторону и вниз: ни слова правды они понаехавшим иностранцам не скажут, но и квалифицированно врать тоже не умеют. Наконец мы нашли его сами, во время одной из вечерних прогулок мимо автосалонов с летучими змеями на витринах. Оказывается, мы живем совсем рядом, просто в двух шагах. Тот глухой забор, у которого нельзя даже щелкнуть фотоаппаратом, и есть тыл дворцового сада, а вход - с обратной стороны. Неприветливые охранники все толком объяснили и погнали, когда я попробовала сфотографировать красивую Лакшми в крошечном святилище неподалеку, но не посмели отобрать телефон, на том и спасибо. Как-то неловко препираться с людьми, когда их руки сжимают ремни автоматов.

Подруга

Я ничего не заметила. Ну, навалилось слишком много заданий. Труднее, чем обычно, но дело хозяйское. Ну, случилась цепь неприятностей. Тяжелее, чем обычно, но и это бывает. Собственно, какой выбор? Вздохнуть поглубже и делать, делать, делать. Разбивать на шаги. Не заглядывать слишком далеко вперед. Концентрироваться на текущем задании. Не забывать следить за режимом и получать удовольствие от жизни, поскольку ожидая, пока окончатся трудности, можно дождаться, что жизнь окончится раньше - ну, и все. Спокойно и с умом принимать огорчения. Аккуратно рассчитывать свои силы.

Шаланды, полные кефали...

Я узнала окончание этой истории уже во взрослом возрасте, а обиделась, как ребенок, потому что все детство пела ее, и взрослые ее пели,  и нам было весело, потому что рядом была все та же жизнь: рыбаки-моряки, независимые и гордые, причаливали к берегу, ухаживали за пышными красавицами, играли свадьбы и снова уходили в море, а жены их и дети оставались на берегу, жили свои будничные жизни, пока отец в рейсе, а потом в доме наступал переполох, дети не выходили гулять, толклись дома, потому что "папа пришел!", а папы, выпив за встречу и выспавшись, волосатыми лапищами с синими якорями снимали со стены гитару с голубым бантом и полушутливым басом запевали:
Шаланды, полные кефали...

Голос родины

Это пока спьяну. Это пока больше всерьез, чем хочется.
Мой новый знакомый не видел родину несколько десятков лет.
Мой новый знакомый любит только свою родину, но еще немножко - мою, а притворяется, что любит страну нашего общего пребывания. Может, и любит. Мы все любили бы ее намного больше, кабы не ее комплекс неполноценности.
Прошу его в трех словах описать его родину.